Издание выпущено в традиционном и коллекционном вариантах.
Культовая дилогия И. Ильфа и Е. Петрова об Остапе Бендере, без всякого сомнения, сегодня является частью национального культурного кода. Уникальное сочетание острого социального сарказма, вневременных архетипов и поразительной афористичности превратило авантюрную историю о похождениях «великого комбинатора» в подлинную энциклопедию советской жизни рубежа 1920—1930-х годов. Обаятельный остроумец, изворотливый плут и философ-жизнелюб стал символом неукротимого оптимизма и молниеносной сметливости, триумфа вольного духа и жизнеутверждающей иронии, олицетворением всего, что противостоит пассивности, скудоумию и серости.
Романы Ильфа и Петрова — важнейший этап в развитии традиций отечественной юмористики, восходящей корнями к Н.В. Гоголю и М.Е. Салтыкову-Щедрину (по эпиграмме А.Г. Архангельского, «Провозгласил остряк один: | Ильф — Салтыков, Петров — Щедрин»).
Дилогия с трудом пробивалась через издательские тернии. В итоге дошла до читателя со значительными утратами, и почти сто лет романы перепечатывались в таком ущербном виде. Редакторы опасались искрометного юмора, хлестких формулировок и чересчур вольной интонации авторов. Не случайно романы о Бендере оказались в 1930-е годы в центре полемики о допустимости сатиры в СССР, а тремя десятилетиями спустя, когда Ильф и Петров уже были признаны советскими классиками, — в эпицентре цензурного скандала. В настоящем издании скрупулезно реконструированы перипетии многолетней борьбы с редакторами — настоящей войны за авторское слово, за меткий образ, за право на смех в полный голос. Эта история читается как увлекательный детектив.
Романы о всенародном любимце впервые публикуются в том виде, в каком были задуманы авторами. В полный рост встает не только главный герой дилогии, незаурядный аферист, для которого весь советский мир — не более чем игровая площадка для реализации хитроумных «комбинаций», но и его спутники, оппоненты, враги: Ипполит Матвеевич Воробьянинов, «предводитель дворянства» (главы о его досоветском прошлом авторы были вынуждены изъять и издать лишь отдельно в журнале); пройдоха-священник отец Фёдор Востриков; разудалый экипаж «Антилопы-Гну» — бесшабашный Шура Балаганов, «человек без паспорта» Паниковский, добродушный шофер Адам Козлевич (в ранней версии — Цесаревич); подпольный советский миллионер, «сверхчеловек» и воротила Корейко; острые и харáктерные советские типажи, рожденные эпохой нэпа: автор «Гаврилиады» поэт Ляпис-Трубецкой, «людоедка» Эллочка, инженер Щукин, мнимый больной Берлага, незадачливый ребусник Синицкий, жильцы «Вороньей слободки».
В разделе «Дополнения» воспроизведены важные прототексты дилогии: первая (и единственная) часть романа «Великий комбинатор», которой предстояло впоследствии развиться в другой роман — «Золотой теленок», и первая версия окончания того же романа, предлагавшая читателю совершенно иной финал и содержащая, в числе прочего, описание женитьбы Бендера.
В раздел «Приложения» вошла обстоятельная статья многолетних исследователей романной дилогии, главных специалистов по ее текстологии — М.П. Одесского, доктора филологических наук, профессора, заведующего кафедрой литературной критики Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ), и Д.М. Фельдмана, доктора исторических наук, профессора кафедры литературной критики РГГУ. В статье подробнейшим образом воссоздана история рождения дилогии, ее политическая подоплека, «встроенность» в контекст эпохи — литературный, политический, социальный и проч.; разобрана связь романной хронологии с актуальным политическим контекстом, с полемикой о сатире, о советском юморе, с передовицами «Правды», с кампанией против Троцкого, с «шахтинским делом», с речами Сталина на съездах партии; подчеркнута важность каждой из упомянутых в романах дат; подробно раскрыты биографии авторов (в частности, периода до их знакомства друг с другом), проанализировано, какие черты их насыщенных судеб оказались запечатлены в «Двенадцати стульях» (1928 г.) и «Золотом теленке» (1931 г.).
В разделе «Примечания» исчерпывающе прокомментированы реалии и контексты эпохи — времен «угара нэпа», первых пятилеток, «смычек» и проч.